РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ - Разные христианские тексты - Стр. 11

Индекс материала
Разные христианские тексты
Стр. 2
Стр. 3
Стр. 4
Стр. 5
Стр. 6
Стр. 7
Стр. 8
Стр. 9
Стр. 10
Стр. 11
Стр. 12
Стр. 13
Стр. 14
Стр. 15
Все страницы
указывает на не-нориативный и не-юридический характер
Православной Церкви.
   Вместе с тем православное сознание понимает Церковь
наиболее онтологически, то есть видит в Церкви прежде
всего не организацию и учреждение, не просто общество
верующих, а религиозный духовный организм, мистическое Тело
Христово.
   Православие космичнее западного христианства. Ни в
Католичестве, ни в Протестантизме не была достаточно
выражена космическая природа Церкви, как Тела Христова.
Западное Христианство преимущественно антропологично. Но
Церковь есть также охристовленный космос; в ней подвергается
воздействию благодати Духа Святаго весь тварный мир. Явление
Христа имеет космическое, космогоническое значение; оно
означает как бы новое творение, новый день миротворения.
Православию наиболее чуждо юридическое понимание искупления,
как разрешения судебного процесса между Богом и человеком, и
более свойственно онтологическое и космическое его
понимание, как явления новой твари и нового человечества.
Центральной и верной идеей восточной патристики была идея
theosis'а, обожения человека и всего тварного мира. Спасение
и есть обожение. И обожению подлежит весь тварный мир, весь
космос. Спасение есть преображение и просветление твари, а
не судебное оправдание. Православие обращено к тайне
   Воскресения, как к вершине и последней цели
Христианства. Поэтому центральным праздником в жизни
Православной Церкви является праздник Пасхи, Светлое
Христово Воскресение. Светлые лучи Воскресения пронизывают
православный мир. В православной литургике праздник Пасхи
имеет безмерно большее значение, чем в Католичестве, где
вершина - праздник Рождества Христова. В Католичестве мы,
прежде всего, встречаем Христа Распятого, в Православии же - Христа
Воскресшего. Крест есть путь человека, но идет он,
как и весь мир, к Воскресению. Тайна Распятия может
заслонить собой тайну Воскресения. Но тайна Воскресения есть
предельная тайна Православия. Тайна же Воскресения не только
человеческая, но и космическая. Восток всегда космичнее
Запада. Запад же человечнее; в этом его сила и значение, но
также и его ограниченность. На духовной почве Православия
возникает стремление ко всеобщему спасению. Спасение
понимается не только индивидуально, но и соборно, вместе со
всем миром. И из недр Православия не могли бы раздаться
слова Фомы Аквината, который сказал, что праведник в раю
будет наслаждаться муками грешника в аду. Также на почве
Православия не могло возникнуть учение о предопределении, не
только в форме крайнего кальвинизма, но и в форме
представлений Блаженного Августина. Большая часть восточных
учитилей церкви, от Климента Александрийского до Максима
Исповедника, были сторонниками апокатастасиса, всеобщего
спасения и воскресения. И это характерно для современной
русской религиозной мысли. Православная мысль никогда не
была подавлена идеей божественной справедливости и она
никогда не забывала идеи божественной любви. Главное, она не
определяла человека с точки зрения божественной
справедливости, а идеи преображения и обожения человека и
космоса.
   Наконец последнюю и важную черту в Православии нужно
видеть в его сознании эсхатологичности. В недрах
Православия более сохранилась первохристианская
эсхатологичность, ожидание второго пришествия Христа и
грядущего Воскресения. Эсхатологичность Православия означает
меньшую привязанность к миру и земной жизни и большую
обращенность к небу и вечности, то есть к Царству Божьему. В
христианстве западном актуализация христианства в путях
истории, обращенность к земной устроенности и земной
организации заслонила собою тайну эсхатологии, тайну второго
пришествия Христова. В Православии, именно вследствии его
меньшей исторической активности, сохранилось великое
эсхатологическое ожидание. Апокалиптическая сторона
христианства осталась наименее выраженной в западных формах
христианства. На Востоке же, на православной почве, особенно
на почве русского Православия, возникли течения
апокалиптические, ожидание новых излияний Духа Святаго.
Православие наиболее традиционная, наиболее консервативная
форма христианства, ибо охраняло древнюю истину, но в нем же
заложена возможность наибольшей религиозной новизны, не
новизны человеческой мысли и культуры, которая так велика
на Западе, но новизны религиозного преображения жизни.
Примат всей целостной жизни над дифференцированной культурой
был всегда особенно характерен для Православия. На почве
Православия не создалось той великой культуры, которая
создана на почве Католичества и Протестантизма. И быть может
поэтому это так было, что Православие устремлено к Царству
Божьему, которое должно явиться не в результате последствий
исторической эволюции, а в результате таинственного
преображения мира. Не эволюция, а преображение характерно
для Православия.
   Православие нельзя узнать по оставшимся теологическим
трактатам; оно узнается в жизни Церкви и всего церковного
народа, оно менее всего выражается в понятии. Но Православие
должно выйти из состояния замкнутости и изолированности,
должно актуализировать свои сокровенные духовные богатства.
Тогда только оно и приобретет мировое значение. Признание
исключительного духовного значения Православия, как наиболее
чистой формы христианства, не должно порождать в нем
самодовольства и вести к отрицанию значения западного
христианства. Наоборот, мы должны узнать западное

христианство и многому учиться у него. Мы должны стремиться
к христианскому единению. Православие благоприятно для
христианского единения. Но православное христианство
наименее подвергалось секуляризации и поэтому оно может
безмерно много дать для христианизации мира. Христианизация
мира не должна означать обмирщения христианства.
Христианство не может быть изолированно от мира, и оно
продолжает в нем движение, не отделяясь и оставаясь в мире,
должно быть победителем мира, а не быть побежденным.

   Николай Бердяев.

   От редакции:...
   Будучи верным сыном Православной церкви, Н. А.
оставался в своем философском творчестве свободным
мыслителем, на что он сам неоднократно указывал. Тем более
ценно для нас его свидетельство об Истине Православия, не
связанное условным и часто безжизненным языком "школьного
богословия".
   Помещая на страницах "Вестника" эту доселе неизданную
статью Н. А. Бердяева, редакция считает своим долгом, во
избежание недоумений, могущих возникнуть у некоторых
читателей, пояснить те выражения, которые могли бы быть
неправильно истолкованы.
   Так, когда Н. А., настаивая на пневматологическом
характере православного богословия, говорит об "ожидании
нового излияния Духа Святаго в мире", он отнюдь не имеет в
виду "Третий Завет" или какую-то новую эру Святого Духа,
идущую на смену христианскому откровению: из контекста ясно,
что эти слова относятся к эсхатологическому свершению
("Небесный Иерусалим"). Также и далее в словах Н. А. Бердяева
об "апокатастасисе" (противополагаемом здесь западному
учению о "предопределении") не следует непременно
усматривать еретический смысл, апокатастасис, как
божественный детерменизм всеобщего спасения был бы менее
всего приемлем для философа, который положил в основу своей
мысли пафос свободы.

   ("Вестник русского западно-европейского патриаршего
экзархата", Париж; N 11, 1952 г., стр. 4-11.)



А. Мень


Сын Человеческий.


Иконография Христа


В наши дни все чаще можно встретить изображение Иисуса Христа с черной кожей
или сидящего в индийской позе "лотоса". У народов Африки, Азии, Океании 
зародилось христианское искусство, непривычное на взгляд европейца, но
отвечающее стилю "молодых церквей" третьего мира. Это наглядное доказательство
наступления новой эпохи, когда христианство перестает быть "религией белых",
когда вселенский дух Евангелия воплощается в национальных афро-азиатских
культурах.


Разумеется, если японский или индонезийский художник придает Спасителю черты
своих соплеменников, он вовсе не думает, что в действительности Христос
выглядел именно так. Но прием, используемый мастером, вполне оправдан, и
ведет он свое начало от искусства Византии, средневекового Запада, Древней
Руси. Ведь лик на мозаике, фреске, иконе - только знак, который указывает
на реальность Христа, вечно пребывающего в мире. И знак этот должен
соответствовать особенностям каждого народа. Отсутствие же достоверного 
портрета Иисуса всегда давало простор для подобных модификаций.


Тем не менее многим христианам естественно хотелось бы знать, как выглядел 
Сын Человеческий в те годы, когда Он жил на земле.


Но можно ли составить об этом представление, если евангелисты не говорят ни 
слова о Его внешности?


Этот вопрос мы и попытаемся рассмотреть.


Начнем с того, что хотя бы приблизительно известно: с характера одежды Христа.
Для этого нужно отрешиться от представлений, навеянных западными живописцами.
Почти все они, за редкими исключениями, изображали Иисуса и апостолов с
непокрытой головой и без обуви. Однако по каменистым дорогам Палестины люди,
как правило, ходили в башмаках или прочных сандалиях, а в силу обычая и из-за
климата редко снимали головной убор. Последний был трех видов: невысокая 
шапка типа фригийского колпака (наиболее древняя форма, принятая в эпоху 
царей), чалма и судхар, покрывало, которое нередко стягивали на голове
шерстяным шнуром (современное арабское куфье).


Платье израильтян римской эпохи отличалось однообразием покроя. У мужчин это
был прежде всего кетонет или хитон - просторная туника с широким поясом, 
ниспадающая почти до земли. Согласно Ин 19,23 Иисус имел кетонет не сшитый,
а "тканый целиком с самого верха". Такая одежда ценилась; поэтому палачи Христа
бросили жребий - кому она достанется. Кетонет бывал голубым, коричневым или 
полосатым; некоторые экзегеты видят в Мк 9,3 намек на белый цвет.


Поверх туники носили симлу, плащ из грубой шерсти. Он обычно служил и 
подстилкой на ночь; в связи с этим закон повелевал возвращать человеку плащ