КЛАССИКА - Маленький герой

Индекс материала
Маленький герой
Стр. 2
Стр. 3
Стр. 4
Стр. 5
Стр. 6
Стр. 7
Все страницы

   Федор Михайлович Достоевский
    Маленький герой

    Из неизвестных мемуаров

   Было мне тогда без малого одиннадцать лет. В июле отпустили меня гос-
тить в подмосковную деревню, к моему родственнику, Т-ву, к которому в то
время съехалось человек пятьдесят, а может быть и больше,  гостей...  не
помню, не сосчитал. Было шумно и весело. Казалось, что это был праздник,
который с тем и начался, чтоб никогда не кончиться. Казалось, наш хозяин
дал себе слово как можно скорее промотать все свое огромное состояние, и
ему удалось-таки недавно оправдать эту догадку, то есть  промотать  все,
дотла, д`очиста, до последней щепки.  Поминутно  наезжали  новые  гости,
Москва же была в двух шагах, на виду, так что уезжавшие только  уступали
место другим, а праздник шел своим чередом.  Увеселения  сменялись  одни
другими, и затеям конца не предвиделось. То верховая езда по  окрестнос-
тям, целыми партиями, то прогулки в бор или по реке;  пикники,  обеды  в
поле; ужины на большой террасе дома, обставленной тремя рядами драгоцен-
ных цветов, заливавших ароматами свежий ночной воздух, при блестящем ос-
вещении, от которого наши дамы, и без того  почти  все  до  одной  хоро-
шенькие, казались еще прелестнее с их одушевленными от дневных впечатле-
ний лицами, с их сверкавшими глазками, с их перекрестною  резвою  речью,
переливавшеюся звонким, как колокольчик, смехом; танцы,  музыка,  пение;
если хмурилось небо, сочинялись живые картины, шарады, пословицы; устра-
ивался домашний театр. Явились краснобаи, рассказчики, бонмотисты.

   Несколько лиц резко обрисовалось на первом плане. Разумеется, злосло-
вие, сплетни шли своим чередом, так как без них и свет не стоит, и  мил-
лионы особ перемерли бы от тоски, как мухи. Но так как мне было одиннад-
цать лет, то я и не замечал тогда этих особ, отвлеченный совсем  другим,
а если и заметил что, так не все. После уже кое-что пришлось  вспомнить.
Только одна блестящая сторона картины могла броситься в мои детские гла-
за, и это всеобщее одушевление, блеск, шум - все это, доселе  невиданное
и неслыханное мною, так поразило меня, что я в первые дни совсем  расте-
рялся и маленькая голова моя закружилась.

   Но я все говорю про свои одиннадцать лет, и, конечно, я был  ребенок,
не более как ребенок. Многие из этих прекрасных женщин, лаская меня, еще
не думали справляться с моими годами. Но - странное дело! - какое-то не-
понятное мне самому ощущение уже овладело мною; что-то шелестило уже  по
моему сердцу, до сих пор незнакомое и неведомое ему; но отчего оно  под-
час горело и билось, будто испуганное, и часто неожиданным румянцем  об-
ливалось лицо мое. Порой мне как-то стыдно и даже обидно было за  разные
детские мои привилегии. Другой раз как будто удивление одолевало меня, и
я уходил куда-нибудь, где бы не могли меня видеть, как будто  для  того,
чтоб перевести дух и что-то припомнить, что-то такое, что  до  сих  пор,
казалось мне, я очень хорошо помнил и про что теперь вдруг  позабыл,  но
без чего, однако ж, мне покуда нельзя показаться и никак нельзя быть.

   То, наконец, казалось мне, что я что-то затаил от всех, но ни за  что
и никому не сказывал об этом, затем, что стыдно мне, маленькому  челове-
ку, до слез. Скоро среди вихря, меня  окружавшего,  почувствовал  я  ка-
кое-то одиночество. Тут были и другие дети, но все - или гораздо моложе,
или гораздо старше меня; да, впрочем, не до них было мне. Конечно, ниче-
го б и не случилось со мною, если б я не был в исключительном положении.
На глаза всех этих прекрасных дам я все еще был то же маленькое, неопре-
деленное существо, которое они подчас любили ласкать и с которым им мож-
но было играть, как с маленькой куклой. Особенно одна из  них,  очарова-
тельная блондинка, с пышными, густейшими волосами, каких я никогда потом
не видел и, верно, никогда не увижу, казалось, поклялась не  давать  мне
покоя. Меня смущал, а ее веселил смех, раздававшийся кругом нас, который
она поминутно вызывала своими резкими, взбалмошными выходками  со  мною,
что, видно, доставляло ей огромное наслаждение. В пансионах, между  под-
ругами, ее наверно прозвали бы школьницей.  Она  была  чудно  хороша,  и
что-то было в ее красоте, что так и металось в глаза с первого  взгляда.
И, уж конечно, она непохожа была на тех маленьких стыдливеньких  блонди-
ночек, беленьких, как пушок, и нежных, как белые  мышки  или  пасторские
дочки. Ростом она была невысока и немного полна, но с  нежными,  тонкими
линиями лица, очаровательно нарисованными. Что-то как молния  сверкающее
было в этом лице, да и вся она - как огонь, живая, быстрая,  легкая.  Из
ее больших открытых глаз будто искры сыпались; они сверкали, как алмазы,
и никогда я не променяю таких голубых искрометных глаз ни на какие  чер-
ные, будь они чернее самого черного андалузского взгляда, да и блондинка
моя, право, стоила той знаменитой брюнетки, которую воспел один  извест-
ный и прекрасный поэт и который еще в таких превосходных стихах поклялся
всей Кастилией, что готов  переломать  себе  кости,  если  позволят  ему
только кончиком пальца прикоснуться к мантилье его красавицы. Прибавь  к
тому, что моя красавица была самая веселая из всех красавиц в мире,  са-
мая взбалмошная хохотунья, резвая как ребенок, несмотря на  то  что  лет
пять как была уже замужем. Смех не сходил с ее губ,  свежих,  как  свежа
утренняя роза, только что успевшая раскрыть, с первым лучом солнца, свою
алую, ароматную почку, на которой еще не обсохли холодные крупные  капли
росы.

   Помню, что на второй день моего приезда был устроен  домашний  театр.
Зала была, как говорится, набита битком; не было ни одного места свобод-
ного; а так как мне привелось почему-то опоздать, то я и  принужден  был
наслаждаться спектаклем стоя. Но веселая игра все более и  более  тянула
меня вперед, и я незаметно пробрался до самых первых рядов, где  и  стал
наконец, облокотясь на спинку кресел, в которых сидела  одна  дама.  Это
была моя блондинка; но мы еще знакомы не были. И вот, как-то  невзначай,
засмотрелся я на ее чудно-округленные,  соблазнительные  плечи,  полные,
белые, как молочный кипень, хотя мне решительно все равно было смотреть:
на чудесные женские плечи или на чепец с огненными  лентами,  скрывавший
седины одной почтенной дамы в первом ряду. Возле блондинки сидела перез-
релая дева, одна из тех, которые, как случалось мне потом замечать, веч-

но ютятся где-нибудь как можно поближе к молоденьким и хорошеньким  жен-
щинам, выбирая таких, которые не любят гонять от себя молодежь. Но не  в
том дело; только эта дева подметила мои наблюдения, нагнулась к  соседке
и, хихикая, пошептала ей что-то на ухо. Соседка вдруг обернулась, и пом-
ню, что огневые глаза ее так сверкнули на меня в полусумраке, что я,  не
приготовленный к встрече,  вздрогнул,  как  будто  обжегшись.  Красавица
улыбнулась.

   - Нравится вам, что играют? - спросила она, лукаво и насмешливо  пос-
мотрев мне в глаза.

   - Да, - отвечал я, все еще смотря на нее в каком-то удивлении,  кото-
рое ей в свою очередь, видимо, нравилось.

   - А зачем же вы стоите? Так - устанете; разве вам места нет?

   - То-то и есть, что нет, - отвечал я, на этот раз более занятый забо-
той, чем искрометными глазами красавицы,  и  пресерьезно  обрадовавшись,
что нашлось наконец доброе сердце, которому можно открыть свое горе. - Я
уж искал, да все стулья заняты, - прибавил я, как будто  жалуясь  ей  на
то, что все стулья заняты.

   - Ступай сюда, - живо заговорила она, скорая на все решения  так  же,
как и на всякую сумасбродную идею, какая бы ни мелькнула  в  взбалмошной
ее голове, - ступай сюда, ко мне, и садись мне на колени.

   - На колени?.. - повторил я, озадаченный.

   Я уже сказал, что мои привилегии серьезно начали меня обижать  и  со-
вестить. Эта, будто на смех, не в пример другим далеко заходила. К  тому
же я, и без того всегда робкий и стыдливый мальчик, теперь  как-то  осо-
бенно начал робеть перед женщинами и потому ужасно сконфузился.

   - Ну да, на колени! Отчего же ты не хочешь сесть ко мне на колени?  -
настаивала она, начиная смеяться все сильнее и сильнее, так что  наконец
просто принялась хохотать бог знает чему, может быть, своей  же  выдумке
или обрадовавшись, что я так сконфузился. Но ей того-то и нужно было.

   Я покраснел и в смущении осматривался кругом, приискивая  -  куда  бы
уйти; но она уже предупредила меня, как-то успев поймать мою руку, имен-
но для того, чтоб я не ушел, и, притянув ее к себе, вдруг, совсем неожи-
данно, к величайшему моему удивлению, пребольно сжала ее в своих  шалов-
ливых, горячих пальчиках и начала ломать мои пальцы, но так больно,  что
я напрягал все усилия, чтоб не закричать, и при  этом  делал  пресмешные
гримасы. Кроме того, я был в ужаснейшем удивлении, недоумении, ужасе да-
же, узнав, что есть такие смешные и злые дамы, которые говорят с мальчи-
ками про такие пустяки да еще больно так щиплются, бог знает  за  что  и
при всех. Вероятно, мое несчастное лицо отражало все мои недоумения, по-
тому что шалунья хохотала мне в глаза как  безумная,  а  между  тем  все
сильнее и сильнее щипала и ломала мои бедные пальцы. Она была  вне  себя
от восторга, что удалось-таки нашкольничать, сконфузить бедного мальчика
и замистифировать его в прах. Положение мое было отчаянное. Во-первых, я
горел от стыда, потому что почти все кругом нас оборотились к нам,  одни
в недоумении, другие со смехом, сразу поняв,  что  красавица  что-нибудь
напроказила. Кроме того, мне страх как хотелось кричать, потому что  она
ломала мои пальцы с каким-то ожесточением, именно за то, что я не кричу:
а я, как спартанец, решился выдерживать боль, боясь наделать криком  су-
матоху, после которой уж не знаю, что бы сталось со мною. В припадке со-
вершенного отчаяния начал я наконец борьбу и принялся из всех сил тянуть
к себе свою собственную руку, но тиранка моя была гораздо меня  сильнее.
Наконец я не выдержал, вскрикнул, - того только и ждала! Мигом она  бро-
сила меня и отвернулась, как ни в чем не бывала, как будто и не она нап-
роказила, а кто другой, ну точь-в-точь какой-нибудь  школьник,  который,
чуть отвернулся учитель, уже успел напроказить где-нибудь по  соседству,
щипнуть какого-нибудь крошечного, слабосильного мальчика, дать ему щелч-
ка, пинка, подтолкнуть ему локоть  и  мигом  опять  повернуться,  попра-
виться, уткнувшись в книгу, начать долбить свой урок и,  таким  образом,
оставить разгневанного господина учителя, бросившегося, подобно ястребу,
на шум, - с предлинным и неожиданным носом.

   Но, к моему счастью, общее внимание увлечено было в эту  минуту  мас-
терской игрой нашего хозяина, который исполнял в игравшейся пьеске,  ка-
кой-то скрибовской комедии, главную роль. Все зааплодировали; я, под шу-
мок, скользнул из ряда и забежал на самый конец залы, в  противоположный
угол, откуда, притаясь за колонной, с ужасом смотрел  туда,  где  сидела
коварная красавица. Она все еще хохотала, закрыв платком свои  губки.  И
долго еще она оборачивалась назад, выглядывая меня по всем углам, -  ве-
роятно, очень жалея, что так скоро кончилась наша сумасбродная  схватка,
и придумывая, как бы еще что-нибудь напроказить.

   Этим началось наше знакомство, и с этого вечера она уже не  отставала
от меня ни на шаг. Она преследовала меня без меры и  совести,  сделалась
гонительницей, тиранкой моей. Весь комизм ее проделок со мной заключался
в том, что она сказалась влюбленною в меня по  уши  и  резала  меня  при
всех. Разумеется, мне, прямому дикарю, все это до слез было тяжело и до-
садно, так что я уже несколько раз был в таком серьезном  и  критическом
положении, что готов был подраться с моей коварной  обожательницей.  Мое
наивное смущение, моя отчаянная тоска как будто окрыляли ее преследовать
меня до конца. Она не знала жалости, а я не знал - куда от нее деваться.
Смех, раздававшийся кругом нас и который она умела-таки вызвать,  только
поджигал ее на новые шалости. Но стали наконец находить ее шутки немного
слишком далекими. Да и вправду, как пришлось теперь вспомнить,  она  уже
чересчур позволяла себе с таким ребенком, как я.

   Но уж такой был характер: была она, по всей форме, баловница. Я  слы-
шал потом, что избаловал ее всего более ее  же  собственный  муж,  очень
толстенький, очень невысокий и очень красный человек,  очень  богатый  и
очень деловой, по крайней мере с виду: вертлявый, хлопотливый,  он  двух
часов не мог прожить на одном месте. Каждый день ездил он от нас в Моск-
ву, иногда по два раза, и все, как сам уверял, по делам. Веселее и  доб-
родушнее этой комической и между тем всегда порядочной физиономии трудно
было сыскать. Он мало того, что любил жену до слабости, до жалости, - он
просто поклонялся ей как идолу.